19:21 

Сказочник: +3; Тексты по картинкам

Константина
Утка Апокалипсиса.
Для D-r Zlo


... Колдуны приходят на рассвете, в самый тревожный и тихий час, когда небо выцветает, словно дешевые камешки в браслетах Чернокровных.

- Ее зовут Рона. Теперь она твоя сестра.
Девочка напротив меня стояла, глядя в пол, длинные и спутанные серые волосы скрывали ее лицо. На ней было неприлично короткое платье, - я видела босые ступни, - с заплатами на локтях, с обтрепанными рукавами. Она выглядела жалко, грязная и воняющая помойкой, она дико и неестественно смотрелась в холле нашего дома: среди срезанных на рассвете золотых роз, фарфора и старого дерева, гобеленов, ковров выписанных из Асмалии, - среди роскоши и богатства.
Однако отец сказал, что теперь она часть нашей семьи. И поэтому я, поборов брезгливость, протянула руку, улыбнувшись:
- Меня зовут Сесиль. Приятно познакомиться.
Однако она отшатнулась - будто это я была вонючей нищенкой! - и вцепилась в отцовскую руку. И отец не оттолкнул ее, как обычно отталкивал меня. Наоборот: большая ухоженная рука сжала маленькую чумазую ладошку.
Когда я увидела это, внутри стало горячо.
... Я возненавидела свою сестру с первого взгляда.

... Слова колдунов тяжелы, как могильные плиты, и поэтому колдуны молчат. Приходящий говорит лишь тогда, когда берут плату.

Серые волосы, светлые глаза, пепельная кожа. Узкие запястья, тонкие кости, маленькие ступни. Маленькое лицо, острый нос, бледные губы.
Папа говорит, что я красавица, и все остальные повторяют вслед. "Юная Лея, изысканная красавица, эталон истинной леди"
Противно. Смотрят на меня с презрением, шепчутся за спиной, а при папе наизнанку от лести. От этого я чувствую себя грязнее, чем когда жила в квартале Чернокровных, чем даже когда служила у старой шлюхи-пьяницы "кошечкой"
- Моя маленькая сестренка!
Сизые волосы, голубые глаза, болезненно бледная кожа. Тонкие пальцы, костлявые руки, длинные ноги. Округлое лицо, длинный нос, капризные алые губы.
Сесиль некрасива, но привлекательна: как привлекает необычное. Не-такое. Ей никогда не говорят, что она красавица, но кавалеры вьются вокруг, словно стая лайри. "Очаровательна. Экзотична. Прекрасна"
смешно. Из нас двоих леди именно она. От рождения, по воспитанию, характером. Мне неудобно в роскошных шелковых платьях, тяжело. Я не умею изящно раскрывать веер. Мне мерзко лицемерить: смотреть в глаза, рассыпать сладкие слова, а потом сверлить спину ненавидящим взглядом.
Я знаю, Сесиль ненавидит меня. Я читаю это в ее глазах, вижу в каждом движении, слышу в каждом слове.
Ее ненависть как острый нож.
Когда-нибудь он ранит меня до крови. Или даже убьет.

... Колдуны не просят ни золота, ни власти. Им нужно только время, и цена желания - дни, которые никогда не проживет тот, кто связывается с Приходящими.

Рона совсем дикая, и сколько ни прививала Наставница ей приличные манеры, все бесполезно. Ничего не изменилось за семь лет, которые прошли с тех пор, как отец привел ее в наш дом. Она как была, так и осталась нищенкой, мерзким крысенышем, выловленным в сточной канаве. Даже одетая в лучшие платья от мадам Дрюзи она кажется ничтожной и жалкой. Отвратительная, даже разряженная в расшитый алым шелк, будто грязь и бедность въелись в ее тело до самых костей.
Я никогда не могла понять, почему все так восхищались ей. Красивая классической красотой, изысканная, как молодая Лея, - что за чушь. Серая мерзкая крыса, вот она кто. Маленькая гадкая тварь, которую любит отец.
Он любит ее, я знаю это: вижу в каждом слове, в каждом движении. Когда он ласково касается ее лба, - болеет ли его драгоценная девочка? - когда спрашивает об успехах в школе, когда просит ее сыграть, когда улыбается ей. О великие, он улыбается ей. Никогда мне, но всегда Роне: улыбки, ласковые взгляды, заботливые вопросы. Будто меня нет, я пустое место - только Рона, Рона, Рона!
Я могла еще мириться с отстраненностью отца, когда была единственной его дочерью. Но с тех пор, как появилась маленькая мразь, весь мой мир, все мои надежды рухнули. Я видела: для отца есть только одна дочь, и это не я.
Это было невыносимо.
Я мучилась все эти семь лет, но терпела. Все, что угодно, лишь бы отец хотя бы помнил обо мне.
Словно по тонкому канату, натянутому между Часовых, я шла все это время. Но однажды канат лопнул.

... Колдуны всегда приходят сами, привлеченные ненавистью и отчаянием. Им не нужно спрашивать, предлагать. Призывающие всегда знают, зачем пришел колдун. И почти всегда они согласны платить.

Мартин не похож на других молодых людей. Он чистый. Будто у него внутри вместо сердца звезда, а не болото, как у большинства других. Он улыбается искренне. И никогда не спрашивает про мое прошлое. И не говорит о скучных и непонятных вещах, пытаясь показать свое превосходство. Он знает много забавных историй. И умеет делать свирельки из тростника.
Мы встретились на охоте, устроенном отцом в поместье. Охотились на лисиц. Большая часть мужчин умчалась вслед за сворой.
Мне не нравятся подобные развлечения. Я сбежала к реке. Когда я вышла из леса к берегу, то увидела, что мое тайное место занято.
Светлые волосы, широкая спина. Простой черный плащ.
- Вы дух земли?
Вопрос сам слетел с языка. Не знаю, почему я спросила: потому что почувствовала спокойствие, которое шло от него, потому что у него были светлые волосы?
- А разве похож?
Глубокий, низкий голос.
- Очень.
- Увы, нет. Я всего лишь барон Ста.
Я много слышала о нем. Маленькие женщины с языками змей шептались, что он сказочно богат, невозможно красив. самый лучший жених на свете. И что Сесиль повезло быть его невестой.
- Вы мой будущий зять.
- А ты - знаменитая принцесса-нищенка?
- Я не принцесса. И не нищенка. Рона.
Он улыбнулся. И я пропала.

... Колдуны приходят к Жертве перед рассветом, в самый темный час. В тенях не увидеть высокую тонкую фигуру, спящий не услышит тяжелых шагов. И когда Приходящий забирает сердце Жертвы, никто не скажет, что за беда случилась с проклятым.

- Что? Ты шутишь?
- Прости. Я люблю твою сестру, поэтому прошу твоего согласия на прекращение помолвки.
- Не может быть.
Я не верила своим ушам. Мартин любит Рону. Маленькую нищенку.
- Я знаю, это ранит тебя, но...
Он говорил и говорил, а я не могла понять. Кого угодно, кого угодно, он мог выбрать кого угодно вместо меня! Любую: тонкую, толстую, рыжую, богатую, уродливую, но он выбрал Рону. Рону.
- Почему ты выбрал ее?! Эту дрянную крысу? Почему именно ее, почему эту мразь? Я не могу понять, почему ты выбрал ее?! Почему всегда - она?
Я задыхалась, сердце колотилось так, будто собиралось выломать реберную клетку и вырваться наружу. Я слышала, как рвется канат, по которому я шла все эти годы, с оглушительным звоном. Падение.
- Сесиль! Я могу простить тебе все, что угодно, но не смей оскорблять...
- Заткнись!
Я вылетела из гостиной, словно весь Ад гнался за мной. Впрочем, это так и было: бездна, в которую я падала, когда канат лопнул, оказалась даже хуже. Но даже так, я не хочу мучиться одна. Я заберу ее с собой.

Ночь без сна, на горячих простынях, с руками, которые тряслись от ненависти.
А на рассвете пришел Он.
Тень появилась из тени - высокий человек в полуистлевшем плаще шагнул из угла комнаты.
- Кто вы? Что вы здесь делаете? Убирайтесь!
Он сделал еще шаг. Тонкая костлявая рука - рука призрака - коснулась фотографии на полке: отец и я, еще когда не было этой гадины. Воспоминания. Он никогда не улыбался, был скуп на похвалу, и тот день - мне исполнилось тринадцать - единственный, когда мы действительно были вместе, как настоящие дочь и отец.
... Через год он привел Рону. И все рухнуло.
...если бы только ее не было. если бы только она не существовала. если бы только она осталась в свей сточной канаве! тогда он любил бы меня, он видел бы меня, я была бы его дочерью! и мартин остался бы со мной, мы бы были счастливы вместе, я бы любила его, я бы... если бы только ее не было!
- Забери ее. - Голос был хриплым и острым, словно осколок стекла. - Забери ее, сожри, убей, можешь делать с ней что хочешь, только сделай так, чтобы ее больше не было в моей жизни! Плевать на цену, плевать на все, даже если ад ждет меня за это - забери, забери, забери ее!
Кивок. Тихий шелест, шипение - меня пробрало до костей - и он исчез, словно не было.
... теперь все будет хорошо. все будет в порядке. отец полюбит меня, когда ее не станет, мартин вернется ко мне. все будет хорошо...

... Колдун возвращается на закате за своей платой. Она всегда высока, выше, чем можно представить.

... - Барон Ста?
Мартин обернулся:
- Граф? Ваши дочери...
- Рона все еще спит. А Сесиль... Мы ищем ее, но безрезультатно.
- Мне жаль.
- Вы ни в чем не виноваты.
Граф отвернулся: очевидная ложь, барон был виноват во всем, и в болезни Роны, сделавший из его драгоценной девочки безвольную куклу, которая сидит, уставившись в одну точку, и, иногда кажется, даже не дышит. Врачи говорят об отравлении, но разве есть на свете яд, способный лишить души? Он никогда бы не поверил, если бы не порошок, найденный в тайнике в комнате Сесиль, на второй день после ее исчезновения.
- Я не понимаю, почему она сделала это.
- Я тоже. Но даже если так, я надеюсь, что она вернется домой.
- Хотите, чтобы Сесиль понесла наказание?
- Даже после всего этого, она моя дочь. И я хочу верить, что она невиновна. но даже если она отравила Рону, я все равно надеюсь, что Сесиль вернется. Что с ней хотя бы все в порядке. Надеюсь так же сильно, как и на то, что Рона проснется.
Точно. Если у него не останется этой надежды, ему незачем будет жить.

... Колдуну не нужна душа, только время. Все время, что осталось у того, кто призвал Приходящего.
Колдуны забирают все и не отдают ничего.
Как и всякая ненависть, воплощенная в жизнь.

Для Падмелина
Картинка

Морю снится: там, в самой глубине, среди гулкой тьмы, загораются белые огни.
Морю снится: белые и золотые, алые, зеленые, как изумруды, синие, как небо в штиль, разноцветные, как радуга, с плавниками, которые развеваются, словно паруса, плывут рыбы, множество рыб, с глазами черными и холодными, как морское дно.
Морю снится: все жители собираются ко двору Подводного Царя, к порогу его золотого дворца, который горит тысячью солнц, но совсем не греет.
Морю снится: Подводный Царь говорит "кто принесет мне солнце, получит в жены одну из моих дочерей"

... У акульей принцессы длинное лицо и глаза черные, словно маслины. Она носит белое и серебряные ожерелья обвиваются вокруг ее длинных костлявых рук. Говорят, что она сумасшедшая, и кровь будит в ней жестокое чудовище. Говорят, ночами она бродит по дворцу, а наутро главная экономка недосчитывается горничной, или стражника, а из спальни принцессы выносят багровые простыни.
Принцесса черепах медлительна, у нее усталые глаза и морщинистая шея. Она стара как сам мир, и помнит больше чем морской царь и даже само море.
Принцесса-медуза вся маленькая и рыжая, как огонь - она видела огни на корабле, когда поднималась на поверхность. Никто не говорит, но все знают: мать у медузы была женщиной без хвоста, земной женщиной, оттого и у принцессы тонкие ножки, узкие щиколотки, крохотные ступни, которые она обувает в маленькие золотые туфельки. Медузка не может дышать под водой, оттого отец сотворил для нее воздушный пузырь, где она заперта, словно в клетке.
Золотая рыбка - Золотце, как все ласково ее зовут, - самая младшая из принцесс. Она умеет мило улыбаться и говорит нежным голоском. Отец не разрешает ей подниматься на поверхность, но Золотце втайне приходит на берег, и подолгу болтает с молодым рыбаком. Тот рассказывает ей про цветы и птиц, человеческих женщин, тацующих вечерами в кабаке, про великанов и ифритов, саламандр и ледяных псов, которые никогда не лают, но говорят человечьими голосами, про созвездия и облака.
... Это Золотце попросила у отца солнце.

- Зачем тебе солнце? - Спрашивает Золотце акулья принцесса. - Его вообще невозможно достать.
- Золотце, зачем тебе солнце? - Говорит мудрая Черепаха. - Оно, конечно, красиво, но на него нельзя смотреть - ослепнешь. Оно горячее, оно жжется, оно не для тех, кто живет в море.
- Ты мне его покажешь, покажешь, да? - Медузка улыбается во весь рот. - Обязательно покажи, хорошо?

Но никто не может достать солнце.
Летучие рыбы прыгают высоко, но не могут достать до неба.
Солнце пытаются поймать вечером, когда оно падает в море, но акулы сходят с ума при виде крови заката, и остальные стараются уплыть как можно дальше пока их не настигли острые клыки.
Даже Кракен - самый большой обитатель моря, - не может дотянуться до солнца, и только устраивает переполох и пугает моряков.

Золотце бродит по дворцу, и золото ее чешуи медленно тускнеет, покрывается ржой.
Она больше не ходит на берег, чтобы слушать рыбацкие байки - во всех она слышит "солнце, солнце, солнце" Ей хочется тепла и света, потому что на дне моря холодно и темно, но никто не может принести ей ни солнца, ни даже огня.
- Не будь глупой, - ворчит Черепаха, - огонь гаснет, если много воды. Огонь не для жителей моря.
Золотце молчит и перестает улыбаться.

Подводный Царь бушует и злится: море вслед за ним бушует тоже, и шторма один за другим, топят корабли. На дно опускаются корабли, их трюмы полны золота и вина, серебра и мертвых, карт, рома, и всякой всячины. Король носит младшей принцессе золотые блюда, редкие фрукты, драгоценные украшения, но Золотце молчит и отворачивается.
Подводный Царь день ото дня все пасмурней: море вслед за ним все пасмурней тоже, но шторма хотя бы прекратились. Моряки рискуют выйти в море, и корабли плывут над траурным морским королевством, словно серые призраки.

- Были бы у меня ноги! - Плачет Золотце. - Я бы отправилась на поверхность и жила бы там, и танцевала бы вечерами в кабаках, и браслеты звенели бы на моих щиколотках. Я бы лазила по деревьям и прыгала бы, забралась на самую высокую гору, и тогда бы достала солнце руками.
Черепаха качает головой: - Солнце гораздо выше, глупая, никто, кроме Бога не может брать его в руки.
Акула раздраженно щелкает челюстью: - Если не прекратишь эти глупости, я тебя сожру, так и знай! Надоела со своим солнцем уже! Возьми золотое блюдо - вот и солнце тебе.

- Медузка, ты тоже думаешь, что я глупая? - Спрашивает золотая рыбка.
Та отвечает: - Нет, конечно. Что глупого в мечтах?
- Ах, были бы у меня ножки, как у тебя! - вздыхает Золотце.
Медузка качает головой: - С ногами неудобно. Видишь, я всегда заперта в этом пузыре? И я не могу плавать.
- А ты хочешь плавать? - Удивляется маленькая принцесса.
Принцесса-медуза отвечает: - Конечно хочу, я ведь тоже морская, хотя бы и по отцу. Но не могу.
- Зато ты можешь выйти на поверхность, и танцевать, и лазать по деревьям! - Восклицает Золотце.
Медузка вздыхает: - Но я не хочу. Я бы плавала с радостью, а на поверхности нет ничего интересного.
- Ах, если бы мы только могли поменяться! Я бы дала тебе свой хвостик и плавники, а ты мне ноги! - Расстраивается маленькая принцесса. - И ты могла бы плавать, а я гулять, и искать солнце, и... ах, какая я глупая! Хочу того, что у меня нет и не будет.
Медузка улыбается: - Ты не глупая. В мечтах нет ничего глупого.
Внутри у Золотца становится тепло от этих слов, и ее чешуя загорается, словно солнце.

Для Алила


Бабушка говорила: "от судьбы не уйти" Глаза ее в тот момент темнели, и живой их блеск гас, словно ветер задувал пламя свечи. Она протягивала мне руки, и обнимала, прижимала к себе, и гладила по волосам. Бабушкино платье пахло пылью, медными монетками, мелиссой и зимними яблоками, и еще тем неуловимым запахом, который присущ только старикам: увяданием, покоем, могилой? Я ненавидел это, и всякий раз, когда она обнимала меня, накрывая ворохом ткани, старался дышать неглубоко и редко, и когда объятия выпускали меня, лицо горело, а сердце билось как сумасшедшее. Бабушка тогда смотрела странно, отчужденно, словно на незнакомого человека., который напоминает ей кого-то родного. От этого взгляда становилось жутко и неуютно, и я радовался, едва глаза ее становились такими же, как всегда: цвета вишневого дерева, ласковые и теплые.
Мне не разрешали покидать дом. Все мое детство прошло среди просторных и пустых комнат, с деревянными темными полами, которые скрипели на ночам даже под шагами кошки; рядом с бабушкой и среди слуг: пожилых кухарки и экономки, нянюшки, древнего садовника, при котором сад дичал и прорастал чарами, юной юродивой горничной; меня окружали старые вещи, и у каждой была своя история, но все они обычно молчали; годы, проведенные словно в холодной черной воде, на самом дне сонного озера - так я вижу свое прошлое.
Конечно, меня не держали в четырех стенах - был еще сад, и двор, и псарня, где жил только старый хромой Дождь, который никогда не рычал и даже не лаял.
В саду я гулял часами, когда не было уроков с наемным учителем; среди растений, дичавших все больше с каждым годом, я бродил, словно призрак, по узким дорожкам, засыпанным речной галькой; сидел на скамеечке против пруда, который зимой промерзал до дна, а летом зеленел и обрастал ряской. Иногда ко мне присоединялась бабушка, и с ней прогулка становилась иллюстрированным альбомом мира - моего маленького мирка, похожего на птичью клетку.
Бабушка знала имена всех трав и цветов, росших в саду, будь то декоративные растения или сорняки; "вот это мята, смотри. Попробовать ее - все равно что съесть мороз. А это полынь, и что она делает здесь? Садовник совсем обленился, а полынь горькая, как смерть любимого человека"; хризантемы склонялись к ее шагам, и желтый жасмин пылал словно солнце, когда она целовала нежные лепестки, вьюнок цеплялся за бабушкин подол, словно не желая отпускать.
Мир снаружи, за пределами ограды, меня не интересовал. До поры я даже не понимал, что он существует: знал, что там, вне дома, заросшего сада, что-то есть, но это что-то представлялось мне нереальным, прозрачным, тенью. Настоящим было только то, что находилось внутри: двор, и дом, и сад, и люди, которые каждое утро звали меня по имени.
Наверное, я был странным ребенком: до восьми лет я не говорил, хотя и мог уже и читать, и писать, и слушал все, что можно было услышать. Слова, шепот, скрипы, запахи, ветер, сны.
Я был покорным ребенком, и всегда делал то, о чем просили взрослые, без тени недовольства или любопытства. Даже наоборот, все пытались пробудить во мне интерес, рассказывая, показывая и спрашивая поминутно: тебе нравится? Хочешь, расскажу? Интересно? Все, кроме бабушки, конечно. Она просто рассказывала, словно рассуждала вслух, и даже не смотрела в мою сторону, словно говорила и не для меня. Но всегда слушал ее, ловил каждое слово, запоминал, даже если было непонятно: потому что тогда мой мир расцветал, распускался, словно пион на ее ладони, становился огромным и неизведанным, хотя я и изучил свой дом до самой малейшей трещинки на деревянных полах.
В своей тихой, сонной летке я был счастлив. До тех пор, пока судьба не пришла ко мне.
Мне было восемь, когда я произнес свое первое слово, и этим словом было: "птица"
Я не знаю, зачем садовник поставил силки, и ставил ли их вообще. Однако ловушка сработала, и в тростниковой корзине металась, спутанная, птица.
Бабушка побледнела и бросилась освобождать пленницу, а я стоял, очарованный, и с жадностью разглядывал птичье оперение всех оттенков неба: лазури, индиго, сизого табачного дыма, льдинок в черном озере, кобальта, ультрамарина, крыльев бабочки, насаженной на иголку, драконов на старом шелковом платке. Синева почти резала глаза, вливалась в меня, словно море, и я, не выдержав, отвел взгляд, но лишь ради того, чтобы увидеть, как на дереве сидят еще две птицы, с перьями голубыми, как летнее небо в погожий день.
Но вот и пленница освобождена, и сидит на руке бабушки, спокойно, словно не металась минуту назад отчаянно, в тесной корзине. И две другие слетели на землю, и смотрят на нас неподвижными желтыми глазами.
Ладони бабушки раскрыты и недвижимы, словно держит она не создание из плоти и крови, но призрака, тень.
- Смотри, мой хороший, смотри на чудо. Этих птиц называют детьми Небесного короля, и они рождаются не на земле, в гнездах их мусора, а на облаках. Их считают священными птицами, и говорят, будто они иногда оборачиваются людьми, чтобы побродить среди смертных.
И я смотрел, и чем дольше, тем больше внутри разгоралось желание, дикое, нечеловеческое желание: "хочу, хочу, обладать, мое" - говорило что-то внутри, и руки помимо воли поднялись погладить синие перья.
Но едва я протянул ладонь, как волшебство рассыпалось на тысячи кусков. Птица закричала человеческим голосом, и попыталась взлететь, и летела бы, исчезла, если бы я не схватил ее за крыло. Под пальцами словно заскользил шелк, а потом крик повторился: на этот раз, я готов спорить, он точно был человеческим, полным отчаяния и боли. В руке у меня осталось аквамариновое перо, а сама птица пала замертво, и больше не шевелилась. Две ее подруги, крича от негодования, взлетели в небо и растворились в нем.
- Бабушка, бабушка, что произошло? Бабушка, почему она не шевелится? - Я плакал, впервые за всю жизнь, и перо в моих руках мялось, облезало, серело, теряя синеву.
Глаза бабушки стали совсем черными, словно зимняя ночь. Она отвесила мне пощечину:
- Глупый мальчишка! - Голос ее гремел, грохотал грозой. - Ты только что убил дитя Небесного короля, и теперь на тебя падет проклятие! Глупый, глупый, маленький дурак!
Что за проклятие, бабушка? Какое наказание ждет меня? Но она не отвечала, и глаза ее были все так же темны.
Она запрещала мне говорить о случившемся, и вскоре я решил бы, что это было лишь сном, дурным, дурацким кошмаром, если бы не обломки птичьего пера под подушкой.
Время шло, но в моей клетке все было так же: только умер садовник, и сад превратился в заросли, и Дождь совсем ослеп, а еще бабушка больше не говорила со мной, и глаза ее были всегда темны. Я бродил по узким тропинкам - во что превратились дорожки, усыпанные галькой! - читал, слушал вещи в доме и почти не разговаривал. Один только раз я пробовал просить у бабушки прощения, но она посмотрела на меня так, что слова застряли в горле, и так и остались там.
Время шло, мне исполнилось шестнадцать, и судьба, от которой я прятался все эти годы, нагнала меня.
Мне снились странные сны: будто в полнолуние окно в спальню распахивается, и на подоконник садится птица - в перьях синих, как само небо. Она смотрит на меня мертвыми желтыми глазами, и от ужаса я не могу пошевелиться, оторвать взгляд, закричать. Я знаю, что тень - тяжелая, черная, - которую отбрасывает мой визитер, - тень ребенка, и что однажды я убил его, поддавшись собственной жадности.
Со слезами на глазах я просыпался, и остаток ночи проводил без сна, со страхом поглядывая на закрытое и занавешенное окно.
Бабушка о моих снах знала, но лишь вздыхала и говорила: "от судьбы не спрятаться" Но я все равно пытался избежать уготованного мне проклятия, хоть и сил моих хватало лишь на то, чтобы не кричать в голос от боли.
- Что, что мне сделать, бабушка? Не могу больше так! - Спрашивал я иногда, когда никого рядом не было, обращаясь к женщине, которой больше не было.
И однажды она ответила: "жизнь за жизнь, мой хороший"
И в одну из ночей, когда Небесное дитя, мой персональный палач, пришел вновь мучить меня, я закрыл глаза, и протянул ему руку: на ладонь сел ветер, и пальцы обернулись льдом.
Жизнь нельзя вернуть, даже если отдать взамен свою - просто смерть возьмет двоих, не вернув никого.
... Наутро на моих руках прорастали перья всех оттенков неба: аквамарин, ляпис-лазурь, вода и море, драконы на старом шелке, демоны с той стороны луны. Вместе с тем исчезали и мои воспоминания: скрипучие половицы, слепой Дождь, глаза цвета вишневого дерева, пионы, мята, ряска на летнем пруду...
... Каждую весну в сад старой жрицы Бога Темноты прилетает сын Небесного Царя, и сидит подолгу на ветке вишни. Никто не знает, что притягивает сюда птицу с перьями синими, как небо осеннего рассвета.
- Прости меня, мой хороший, - просит нелюдимая старуха, - просто против судьбы не пойдешь. И против богов тоже. А ты лети, и не возвращайся, где же это видано, чтобы птицы по доброй воле стремились обратно в клетку? Лети, мой хороший.
И сын Небесного вспархивает с дерева, растворяется в небе, чтобы следующей весной вернуться к своей клетке.

@темы: Сказочник, Заказы, K.A.

URL
   

Коробка из-под обуви

главная